Неточные совпадения
«Ну,
что соседки?
Что Татьяна?
Что Ольга резвая твоя?»
— Налей еще мне полстакана…
Довольно, милый… Вся семья
Здорова; кланяться велели.
Ах, милый, как похорошели
У Ольги плечи,
что за грудь!
Что за душа!.. Когда-нибудь
Заедем к ним; ты их обяжешь;
А то, мой друг, суди ты сам:
Два раза заглянул, а там
Уж к ним и носу не покажешь.
Да вот… какой же я болван!
Ты к ним на той неделе зван...
Так он писал темно и вяло
(
Что романтизмом мы зовем,
Хоть романтизма тут нимало
Не вижу я;
да что нам в том?)
И наконец перед зарею,
Склонясь усталой головою,
На модном слове идеал
Тихонько Ленский задремал;
Но только сонным обаяньем
Он позабылся,
уж сосед
В безмолвный входит кабинет
И будит Ленского воззваньем:
«Пора вставать: седьмой
уж час.
Онегин, верно, ждет
уж нас».
Но ей нельзя. Нельзя? Но
что же?
Да Ольга слово
уж дала
Онегину. О Боже, Боже!
Что слышит он? Она могла…
Возможно ль? Чуть лишь из пеленок,
Кокетка, ветреный ребенок!
Уж хитрость ведает она,
Уж изменять научена!
Не в силах Ленский снесть удара;
Проказы женские кляня,
Выходит, требует коня
И скачет. Пистолетов пара,
Две пули — больше ничего —
Вдруг разрешат судьбу его.
«Как недогадлива ты, няня!» —
«Сердечный друг,
уж я стара,
Стара; тупеет разум, Таня;
А то, бывало, я востра,
Бывало, слово барской воли…» —
«Ах, няня, няня! до того ли?
Что нужды мне в твоем уме?
Ты видишь, дело о письме
К Онегину». — «Ну, дело, дело.
Не гневайся, душа моя,
Ты знаешь, непонятна я…
Да что ж ты снова побледнела?» —
«Так, няня, право, ничего.
Пошли же внука своего...
Полицеймейстер, точно, был чудотворец: как только услышал он, в
чем дело, в ту ж минуту кликнул квартального, бойкого малого в лакированных ботфортах, и, кажется, всего два слова шепнул ему на ухо
да прибавил только: «Понимаешь!» — а
уж там, в другой комнате, в продолжение того времени, как гости резалися в вист, появилась на столе белуга, осетры, семга, икра паюсная, икра свежепросольная, селедки, севрюжки, сыры, копченые языки и балыки, — это все было со стороны рыбного ряда.
«Нет, этого мы приятелю и понюхать не дадим», — сказал про себя Чичиков и потом объяснил,
что такого приятеля никак не найдется,
что одни издержки по этому делу будут стоить более, ибо от судов нужно отрезать полы собственного кафтана
да уходить подалее; но
что если он
уже действительно так стиснут, то, будучи подвигнут участием, он готов дать… но
что это такая безделица, о которой даже не стоит и говорить.
— Мне совестно наложить на вас такую неприятную комиссию, потому
что одно изъяснение с таким человеком для меня
уже неприятная комиссия. Надобно вам сказать,
что он из простых, мелкопоместных дворян нашей губернии, выслужился в Петербурге, вышел кое-как в люди, женившись там на чьей-то побочной дочери, и заважничал. Задает здесь тоны.
Да у нас в губернии, слава богу, народ живет не глупый: мода нам не указ, а Петербург — не церковь.
Собакевича знаешь?» — спросил он и тут же услышал,
что старуха знает не только Собакевича, но и Манилова, и
что Манилов будет поделикатней Собакевича: велит тотчас сварить курицу, спросит и телятинки; коли есть баранья печенка, то и бараньей печенки спросит, и всего только
что попробует, а Собакевич одного чего-нибудь спросит,
да уж зато всё съест, даже и подбавки потребует за ту же цену.
—
Да за
что же припекут, коли я не брала и в руки четвертки?
Уж скорее другой какой бабьей слабостью, а воровством меня еще никто не попрекал.
— Такой приказ, так
уж, видно, следует, — сказал швейцар и прибавил к тому слово: «
да». После
чего стал перед ним совершенно непринужденно, не сохраняя того ласкового вида, с каким прежде торопился снимать с него шинель. Казалось, он думал, глядя на него: «Эге!
уж коли тебя бары гоняют с крыльца, так ты, видно, так себе, шушера какой-нибудь!»
Старуха задумалась. Она видела,
что дело, точно, как будто выгодно,
да только
уж слишком новое и небывалое; а потому начала сильно побаиваться, чтобы как-нибудь не надул ее этот покупщик; приехал же бог знает откуда,
да еще и в ночное время.
—
Да, — примолвил Манилов, —
уж она, бывало, все спрашивает меня: «
Да что же твой приятель не едет?» — «Погоди, душенька, приедет». А вот вы наконец и удостоили нас своим посещением.
Уж такое, право, доставили наслаждение… майский день… именины сердца…
—
Да за
что же ты бранишь меня? Виноват разве я,
что не играю? Продай мне душ одних, если
уж ты такой человек,
что дрожишь из-за этого вздору.
Да не покажется читателю странным,
что обе дамы были не согласны между собою в том,
что видели почти в одно и то же время. Есть, точно, на свете много таких вещей, которые имеют
уже такое свойство: если на них взглянет одна дама, они выйдут совершенно белые, а взглянет другая, выйдут красные, красные, как брусника.
—
Да куды ж мне, сами посудите! Мне нельзя начинать с канцелярского писца. Вы позабыли,
что у меня семейство. Мне сорок, у меня
уж и поясница болит, я обленился; а должности мне поважнее не дадут; я ведь не на хорошем счету. Я признаюсь вам: я бы и сам не взял наживной должности. Я человек хоть и дрянной, и картежник, и все
что хотите, но взятков брать я не стану. Мне не ужиться с Красноносовым
да Самосвистовым.
—
Да не найдешь слов с вами! Право, словно какая-нибудь, не говоря дурного слова, дворняжка,
что лежит на сене: и сама не ест сена, и другим не дает. Я хотел было закупать у вас хозяйственные продукты разные, потому
что я и казенные подряды тоже веду… — Здесь он прилгнул, хоть и вскользь, и без всякого дальнейшего размышления, но неожиданно удачно. Казенные подряды подействовали сильно на Настасью Петровну, по крайней мере, она произнесла
уже почти просительным голосом...
—
Да что ж тебе? Ну, и ступай, если захотелось! — сказал хозяин и остановился: громко, по всей комнате раздалось храпенье Платонова, а вслед за ним Ярб захрапел еще громче.
Уже давно слышался отдаленный стук в чугунные доски. Дело потянуло за полночь. Костанжогло заметил,
что в самом деле пора на покой. Все разбрелись, пожелав спокойного сна друг другу, и не замедлили им воспользоваться.
—
Да я и строений для этого не строю; у меня нет зданий с колоннами
да фронтонами. Мастеров я не выписываю из-за границы. А
уж крестьян от хлебопашества ни за
что не оторву. На фабриках у меня работают только в голодный год, всё пришлые, из-за куска хлеба. Этаких фабрик наберется много. Рассмотри только попристальнее свое хозяйство, то увидишь — всякая тряпка пойдет в дело, всякая дрянь даст доход, так
что после отталкиваешь только
да говоришь: не нужно.
Кроме страсти к чтению, он имел еще два обыкновения, составлявшие две другие его характерические черты: спать не раздеваясь, так, как есть, в том же сюртуке, и носить всегда с собою какой-то свой особенный воздух, своего собственного запаха, отзывавшийся несколько жилым покоем, так
что достаточно было ему только пристроить где-нибудь свою кровать, хоть даже в необитаемой дотоле комнате,
да перетащить туда шинель и пожитки, и
уже казалось,
что в этой комнате лет десять жили люди.
— Ну,
что ж ты расходилась так? Экая занозистая! Ей скажи только одно слово, а она
уж в ответ десяток! Поди-ка принеси огоньку запечатать письмо.
Да стой, ты схватишь сальную свечу, сало дело топкое: сгорит —
да и нет, только убыток, а ты принеси-ка мне лучинку!
У него
уж набралось бы опять,
да он говорит: «Нет, Афанасий Иванович, [То есть Васильевич.] служу я теперь
уж не себе и <не> для себя, а потому,
что Бог так <судил>.
Что занимаюсь философией
да иной раз нет времени, так
уж я и не отец? ан вот нет же, отец! отец, черт их побери, отец!
—
Да я их отпирал, — сказал Петрушка,
да и соврал. Впрочем, барин и сам знал,
что он соврал, но
уж не хотел ничего возражать. После сделанной поездки он чувствовал сильную усталость. Потребовавши самый легкий ужин, состоявший только в поросенке, он тот же час разделся и, забравшись под одеяло, заснул сильно, крепко, заснул чудным образом, как спят одни только те счастливцы, которые не ведают ни геморроя, ни блох, ни слишком сильных умственных способностей.
—
Да уж в работниках не будете иметь недостатку. У нас целые деревни пойдут в работы: бесхлебье такое,
что и не запомним.
Уж вот беда-то,
что не хотите нас совсем взять, а отслужили бы верою вам, ей-богу, отслужили. У вас всякому уму научишься, Константин Федорович. Так прикажите принять в последний раз.
— Константин Федорович! Платон Михайлович! — вскрикнул он. — Отцы родные! вот одолжили приездом! Дайте протереть глаза! Я
уж, право, думал,
что ко мне никто не заедет. Всяк бегает меня, как чумы: думает — попрошу взаймы. Ох, трудно, трудно, Константин Федорович! Вижу — сам всему виной!
Что делать? свинья свиньей зажил. Извините, господа,
что принимаю вас в таком наряде: сапоги, как видите, с дырами.
Да чем вас потчевать, скажите?
—
Да, конечно, мертвые, — сказал Собакевич, как бы одумавшись и припомнив,
что они в самом деле были
уже мертвые, а потом прибавил: — Впрочем, и то сказать:
что из этих людей, которые числятся теперь живущими?
Что это за люди? Мухи, а не люди.
—
Да нет, братец, я
уж двадцать раз вам повторял: не возите больше. У меня материалу столько накопилось,
что девать некуда.
Увидя,
что речь повернула вона в какую сторону, Петрушка закрутил только носом. Хотел он было сказать,
что даже и не пробовал,
да уж как-то и самому стало стыдно.
Как вытерпишь на собственной коже то
да другое,
да как узнаешь,
что всякая копейка алтынным гвоздем прибита,
да как перейдешь все мытарства, тогда тебя умудрит и вышколит <так>,
что уж не дашь промаха ни в каком предприятье и не оборвешься.
Въезд в какой бы ни было город, хоть даже в столицу, всегда как-то бледен; сначала все серо и однообразно: тянутся бесконечные заводы
да фабрики, закопченные дымом, а потом
уже выглянут углы шестиэтажных домов, магазины, вывески, громадные перспективы улиц, все в колокольнях, колоннах, статуях, башнях, с городским блеском, шумом и громом и всем,
что на диво произвела рука и мысль человека.
—
Уж это, точно, правда.
Уж совсем ни на
что не нужно;
да ведь меня одно только и останавливает,
что ведь они
уже мертвые.
— Жена — хлопотать! — продолжал Чичиков. — Ну,
что ж может какая-нибудь неопытная молодая женщина? Спасибо,
что случились добрые люди, которые посоветовали пойти на мировую. Отделался он двумя тысячами
да угостительным обедом. И на обеде, когда все
уже развеселились, и он также, вот и говорят они ему: «Не стыдно ли тебе так поступить с нами? Ты все бы хотел нас видеть прибранными,
да выбритыми,
да во фраках. Нет, ты полюби нас черненькими, а беленькими нас всякий полюбит».
Прошу посмотреть на него, когда он сидит среди своих подчиненных, —
да просто от страха и слова не выговоришь! гордость и благородство, и
уж чего не выражает лицо его? просто бери кисть,
да и рисуй...
— Да-с, — прибавил купец, — у Афанасия Васильевича при всех почтенных качествах непросветительности много. Если купец почтенный, так
уж он не купец, он некоторым образом есть
уже негоциант. Я
уж тогда должен себе взять и ложу в театре, и дочь
уж я за простого полковника — нет-с, не выдам: я за генерала, иначе я ее не выдам.
Что мне полковник? Обед мне
уж должен кондитер поставлять, а не то
что кухарка…
— Хорошо; положим, он вас оскорбил, зато вы и поквитались с ним: он вам, и вы ему. Но расставаться навсегда из пустяка, — помилуйте, на
что же это похоже? Как же оставлять дело, которое только
что началось? Если
уже избрана цель, так тут
уже нужно идти напролом.
Что глядеть на то,
что человек плюется! Человек всегда плюется;
да вы не отыщете теперь во всем свете такого, который бы не плевался.
—
Да уж само собою разумеется. Третьего сюда нечего мешать;
что по искренности происходит между короткими друзьями, то должно остаться во взаимной их дружбе. Прощайте! Благодарю,
что посетили; прошу и вперед не забывать: коли выберется свободный часик, приезжайте пообедать, время провести. Может быть, опять случится услужить чем-нибудь друг другу.
Не мешает сделать еще замечание,
что Манилова… но, признаюсь, о дамах я очень боюсь говорить,
да притом мне пора возвратиться к нашим героям, которые стояли
уже несколько минут перед дверями гостиной, взаимно упрашивая друг друга пройти вперед.
Прежде всего отнеслись к Коробочке, но тут почерпнули не много: купил-де за пятнадцать рублей, и птичьи перья тоже покупает, и много всего обещался накупить, в казну сало тоже ставит, и потому, наверно, плут, ибо
уж был один такой, который покупал птичьи перья и в казну сало поставлял,
да обманул всех и протопопшу надул более
чем на сто рублей.
Все те, которые прекратили давно
уже всякие знакомства и знались только, как выражаются, с помещиками Завалишиным
да Полежаевым (знаменитые термины, произведенные от глаголов «полежать» и «завалиться», которые в большом ходу у нас на Руси, все равно как фраза: заехать к Сопикову и Храповицкому, означающая всякие мертвецкие сны на боку, на спине и во всех иных положениях, с захрапами, носовыми свистами и прочими принадлежностями); все те, которых нельзя было выманить из дому даже зазывом на расхлебку пятисотрублевой ухи с двухаршинными стерлядями и всякими тающими во рту кулебяками; словом, оказалось,
что город и люден, и велик, и населен как следует.
Он
уже позабывал сам, сколько у него было
чего, и помнил только, в каком месте стоял у него в шкафу графинчик с остатком какой-нибудь настойки, на котором он сам сделал наметку, чтобы никто воровским образом ее не выпил,
да где лежало перышко или сургучик.
Ах,
да! я ведь тебе должен сказать,
что в городе все против тебя; они думают,
что ты делаешь фальшивые бумажки, пристали ко мне,
да я за тебя горой, наговорил им,
что с тобой учился и отца знал; ну и,
уж нечего говорить, слил им пулю порядочную.
— Отчего ж неизвестности? — сказал Ноздрев. — Никакой неизвестности! будь только на твоей стороне счастие, ты можешь выиграть чертову пропасть. Вон она! экое счастье! — говорил он, начиная метать для возбуждения задору. — Экое счастье! экое счастье! вон: так и колотит! вот та проклятая девятка, на которой я всё просадил! Чувствовал,
что продаст,
да уже, зажмурив глаза, думаю себе: «Черт тебя побери, продавай, проклятая!»
—
Да у меня-то их хорошо пекут, — сказала хозяйка, —
да вот беда: урожай плох, мука
уж такая неавантажная…
Да что же, батюшка, вы так спешите? — проговорила она, увидя,
что Чичиков взял в руки картуз, — ведь и бричка еще не заложена.
Чичиков, чинясь, проходил в дверь боком, чтоб дать и хозяину пройти с ним вместе; но это было напрасно: хозяин бы не прошел,
да его
уж и не было. Слышно было только, как раздавались его речи по двору: «
Да что ж Фома Большой? Зачем он до сих пор не здесь? Ротозей Емельян, беги к повару-телепню, чтобы потрошил поскорей осетра. Молоки, икру, потроха и лещей в уху, а карасей — в соус.
Да раки, раки! Ротозей Фома Меньшой, где же раки? раки, говорю, раки?!» И долго раздавалися всё — раки
да раки.
Я поставлю полные баллы во всех науках тому, кто ни аза не знает,
да ведет себя похвально; а в ком я вижу дурной дух
да насмешливость, я тому нуль, хотя он Солона заткни за пояс!» Так говорил учитель, не любивший насмерть Крылова за то,
что он сказал: «По мне,
уж лучше пей,
да дело разумей», — и всегда рассказывавший с наслаждением в лице и в глазах, как в том училище, где он преподавал прежде, такая была тишина,
что слышно было, как муха летит;
что ни один из учеников в течение круглого года не кашлянул и не высморкался в классе и
что до самого звонка нельзя было узнать, был ли кто там или нет.
— Помилуйте,
да эти черкесы — известный воровской народ:
что плохо лежит, не могут не стянуть; другое и не нужно, а все украдет…
уж в этом прошу их извинить!
Да притом она ему давно-таки нравилась.
—
Да полно, Вулич! — закричал кто-то, —
уж, верно, заряжен, коли в головах висел;
что за охота шутить!..
—
Да не зайдет ли он вечером сюда? — сказал Максим Максимыч, — или ты, любезный, не пойдешь ли к нему за чем-нибудь?.. Коли пойдешь, так скажи,
что здесь Максим Максимыч; так и скажи…
уж он знает… Я тебе дам восьмигривенный на водку…
—
Да с год. Ну
да уж зато памятен мне этот год; наделал он мне хлопот, не тем будь помянут! Ведь есть, право, этакие люди, у которых на роду написано,
что с ними должны случаться разные необыкновенные вещи!
— Эта княжна Лиговская пренесносная девчонка! Вообразите, толкнула меня и не извинилась,
да еще обернулась и посмотрела на меня в лорнет… C’est impayable!.. [Это презабавно!.. (фр.).] И
чем она гордится?
Уж ее надо бы проучить…